Театр им. Моссовета  /  Афиша

Схема зала

БИЛЕТЫ В ТЕАТР ИМ. МОССОВЕТА

АДРЕС ТЕАТРА ИМ. МОССОВЕТА: ул. Б. Садовая, 16, сад Аквариум

Театр имени Моссовета стоит в левом углу сада «Аквариум». Где-то я прочитал, уже не помню, надеюсь, что это правда и я ничего не перепутал, что раньше этот сад, когда его только открыли, то есть в конце позапрошлого века назывался «Чикаго», и была в нем эстрада, был театр и был ресторан. Ресторан, кстати, и сейчас тоже есть. Работает круглосуточно, я там однажды встретил депутата Митрофанова, который много лет был замом у Жириновского и выступал тоже очень ярко. Я зашел в это заведение от некоторой безвыходности — шел дождь, а я, естественно, без зонтика, и еще, помню, тогда подумал: странно, он же, Митрофанов, наверное, имеет возможность выбирать, а зашел в такое вот место, где и не очень вкусно и не очень дешево... Ладно. Я — о том, что ресторан остался, а вот эстраду потеряли. Когда в 1898 году сад перешел к новому владельцу, французу, он, конечно, тут же его переименовал. Какой же француз будет благоустраивать сад под названием «Чикаго»? И при нем сад переименовали в «Аквариум». В конце 20-х годов в «Аквариуме» работал Театр оперетты.

А здание, в котором сейчас располагается Театр имени Моссовета, построили в 1959 году. Не знаю, зачем вам знать эти даты. Но я подумал, иногда вот идешь по улице, останавливаешься. Просто так, ни за чем. Рядом — какой-нибудь дом. Ты на него просто вскользь смотришь, и вдруг в голове, от окраины к центру, начинает сверлить вопрос: когда он построен? Я подумал: ведь этот вопрос кого-то может посетить и перед Театром Моссовета. А вы уже знаете: в 59-м. Пусть будет.

Точно также бывает, остановишься — на ходу, только взглядом остановишься, все еще продолжая идти, — остановишься на каком-нибудь доме и вот — на уровне глаз или чуть выше увидишь мемориальную доску... Я целые стихи складывал из одного только повторения имени, отчества и фамилии, увидев однажды на Тверском бульваре, на одном из домов мемориальную доску: жил в этом доме известный революционер Иосиф Аронович Пятницкий. Я про него ничего не слышал. А бывает, что идешь и видишь знакомое имя — Раневская, например. Или — Плятт. Я помню, как Мария Владимировна Миронова с гордостью, от которой, правда, хотелось куда-нибудь (куда угодно!) спрятаться, говорила, что два раза в день встречается с Андреем: по дороге в театр проезжает мимо мемориальной доски на доме в Рахмановском переулке, где родился Миронов, а обратно — мимо дома-музея Ермоловой, где тогда работала бессменная выставка, посвященная и Андрею Миронову, и всей их семье.

Не знаю, к чему я все это рассказываю. Хотя — знаю. Не так давно я встречался с Юрским, как раз в Театре имени Моссовета, где он служит. Играет в разных театрах, а служит — в Театре Моссовета. Вошли со служебного входа, проделали сложное путешествие — вверх и вниз по лестнице и в конце концов попали в его гримуборную. А по пути, как во всяком театре «с историей», медные таблички: гримуборная Раневской, гримуборная Леонида Маркова... Не знаю, повесят или нет такую же на гримуборной, где раньше сидел Геннадий Бортников. Потрясающий актер, на которого одно время, можно сказать, молилась Москва. Толпы поклонниц и поклонников. К последним он был внимательнее. В последние годы он неважно выглядел, как говорится, вышел из формы, но блестящего своего остроумия не потерял. Мы оказались с ним за одним столиком на банкете по случаю юбилея Дорониной. Происходило это в китайском ресторане в ее театре (пища там жирная, но цены невысокие). И глядя в сторону, где сидел другой народный артист, его коллега по театру, он своим неповторимым, не потускневшим голосом негромко заметил, обратив внимание на его жену: «У нас ее называли: не стершаяся грань между городом и деревней».

У Юрского я спросил, между прочим, и о Раневской. Дело в том, что меня несколько пугает огромное количество мемуаров о ней. Она, конечно, великая была актриса, я ее обожал, как все, но в какой-то момент у меня возникло ощущение от нее как... хорошо, скажу: как от очень актерствующего и отчасти даже пошлого человека. Я однажды даже Анатолию Адоскину сказал, что, на мой взгляд, была в этом какая-то даже пошлость - в том, как она придумывала какую-то шутку и на всех ее потом отыгрывала. Потому что, какую книжку не откроешь, анекдоты везде, истории - одни и те же, а нельзя же подумать, что они все другу друга переписывают. Получается, что она каждый раз проверяла: ну, а этот как? А этот - дольше будет смеяться или нет?.. Юрский - человек серьезный. Он ответил так: «Моя «История одного спектакля» была написана по живым следам нашего общения в начале 80-х. В Театре им. Моссовета я ставил Островского - «Правда хорошо, а счастье лучше», и Фаина Григорьевна играла в спектакле свою последнюю в жизни роль. Встречались почти ежедневно. И большей частью у нее дома. Говорили в диалоге, но частенько она переходила к воспоминаниям, и тогда начинался монолог. Да, иногда и нередко она повторялась в своих рассказах. Потом я понял, как должен относиться к этому... когда она мне второй, третий раз рассказывала с вариациями, и то же самое и узнавал я от Адоскина, она и ему это рассказывала... Я понял, что это как бы концертные программы, которые она обкатывает за неимением аудитории. Бывает, они исполняются хуже, лучше, бывает гениально, но именно так надо к этому относиться. Уважая ее, надо так относиться».

Когда Раневская умерла, я пошел на панихиду. Это - тоже одна из таких театральных традиций, хотя я тогда об этом не знал. Панихиды проходят в театре, гроб ставят на сцене, сбоку сажают родственников, в зале - все, кто захотел. Одним из первых говорил Ростислав Плятт, с которым вместе они много играли и, в частности, в спектакле «Дальше — тишина», который успели снять и время от времени показывают по телевизору. На выходе я столкнулся с двумя зареванными женщинами, они не плакали, нет, но лица были именно такие. Волчек и Неелова. Они были похожи в горе. А я, посмотрев на них, тогда мгновенно решил, что они - родственницы. Мать и дочь, или — сестры, не знаю. Много лет спустя Волчек рассказывала об этом родстве, которое им не раз приписывали, смеясь.

Одна особенность: в Театре имени Моссовета имеются свои настоящие поклонницы - такие, как раньше были: которые стоят у служебного входа, с визгом встречают появление своего кумира. Это началось после того, как Хомский поставил «Иисус Христос - суперзвезда» и с тех пор не прекращается.

Как всякий академический театр, этот тоже приглядывается к молодым режиссерам, приглашает, обжигается. Нина Чусова, например, поставила здесь «Ревизора» с Гошей Куценко в роли Хлестакова. Спектакль начинается очень смешно: группа чиновников высадилась на льду безымянного водоема. Сумерки или самое раннее утро. У каждого в руках удочка, городничий (Александр Яцко) вальяжен, на нем - дорогая шуба и лисья шапка, другие ежатся в своих пальтишках и номенклатурных «пирожках». За спинами высадившихся в один ряд любителей зимней рыбалки прохаживается Держиморда в форме капитана милиции, с рацией и початой бутылкой водки, рядом с ним перетаптывается с ноги на ногу Авдотья с подносиком, на котором - стопки и бадья с красной икрой... «Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить пренеприятное известие. К нам едет ревизор...» Очень смешно. Жаль, конечно, что она придумывает и бросает, придумывает и бросает на полпути, вернее, даже - в самом его начале. Но это - так, к слову.

ТЕАТР ИМ. МОССОВЕТА. ФОТОГАЛЕРЕЯ